— Это я, Холлис.

Подлость, это подлость; Холлис ощутил бессмысленную подлость умирания — Эплгейт уязвил его, и вот он отыгрывается на другом. Эплгейт и космос ранили его, а он причиняет боль Лесперу.

— Ты вместе с нами, Леспер. Все кончилось, значит, ничего не было, не так ли?

— Нет!

— Когда событие прошло, то это равносильно, будто его не было. Кто скажет, что твоя жизнь прошла лучше, чем моя? Имеет значение только то, что есть в данный момент, а чем твое положение лучше?

— Оно лучше!

— Чем?

— У меня остались воспоминания, я все помню, все! — с негодованием возразил Леспер из глубины пространства, цепляясь за утешение памяти.

И он прав. Сознание его правоты ледяным потоком пронизало тело и мозг Холлиса. Воспоминания и мечты — это не одно и то же. У него только мечты о том, что он желал сделать, у Леспера — память о свершении. Понимание разницы безжалостно сокрушало Холлиса.

— Какая тебе польза от того, что прошло и не вернется? — крикнул он. — Чем мы сейчас отличаемся?

— Я чувствую себя спокойнее, — ответил Леспер, — я изведал все и теперь не опускаюсь до подлости, как ты.

Подлость! Холлис повторил про себя это слово: насколько он помнил, при жизни он никому не делал подлостей. Не мог позволить себе такую роскошь. Видимо, все низкое, что он сдерживал всю жизнь, вырвалось в такую минуту. Подлость. Он вдумался в слово. Слеза обиды покатилась по щеке. Кто-то уловил его прерывистое дыхание.

— Успокойся, Холлис!

Смешно. Минуту назад он сам пытался успокаивать других. Не сомневался в неподдельности своей храбрости. Оказывается, это не храбрость, а замедленная реакция на нервное потрясение. И теперь он пытается выложить в оставшиеся минуты всю низость, скопившуюся в течение жизни.

— Я понимаю, что тебе невесело, Холлис — Голос Леспера замирал, пробиваясь за двадцать тысяч миль. — Я на тебя не обиделся.

Но неужели мы и теперь не равны? Леспер и я.